Май 15

Дух противоречия. Его польза и вред

{mosimage}

БЕС ПРОТИВОРЕЧИЯ.

Эдгар По

    Рассматривая способности и импульсы, то есть prima mobilia [Основные движущие силы (лат.)] человеческой души, френологи в своей системе не отвели места склонности, которая, хотя она, несомненно, существует в виде коренного, первозданного и неукротимого чувства, тем не менее не была замечена ни одним из моралистов, им предшествовавших. Высокомерие чистого разума не позволило никому из нас распознать ее, и мы допускаем, чтобы наши чувства пребывали в неведении о ней, потому лишь, что нам недостает веры, будь то вера в Откровение или вера в Каббалу. Наше представление не включает ничего подобного просто за ненадобностью. Мы не видим никакой нужды в таком импульсе, в таком свойстве. Мы не осознаем его необходимости. Мы не понимаем… вернее, мы не могли бы понять, если бы вдруг нам открылась возможность такого primum mobile [До и вне всякого опыта (лат.)],— мы не могли бы понять, каким образом он способствует достижению целей человечества, как преходящих, так и вечных. Нельзя отрицать, что френология и в значительной мере все метафизические доктрины были состряпаны a priori2. He чуткий и наблюдательный, но рассудочный и логичный человек принялся придумывать предначертания и приписывать богу те или иные цели. Измерив таким образом к вящему своему удовольствию умыслы Иеговы, он из этих умыслов настроил множество умозрительных систем. Во френологии, например, мы сперва с полным на то основанием усматриваем божественное предначертание в том, что человек ест. Затем мы наделяем человека органом потребности в пище, и этот орган превращается в бич, с помощью которого бог понуждает человека есть, хочет он того или нет. Во-вторых, установив для себя, что бог повелевает человеку продолжать свой род, мы незамедлительно открываем орган наклонности к любви. И точно то же можно сказать о воинственности, о поэтичности, о логичности, о созидательности — короче говоря, о любом органе, представляющем склонность, нравственное чувство или свойство чистого разума. И в этом распределении principia [Принципы (лат.)] человеческих действий ученики Шпурцгейма, правы они или не правы, частично или в целом,— они, говорю я, в принципе лишь следовали по стопам своих предшественников, выводя и устанавливая все лишь из заранее предопределенной судьбы человека и на основании намерений его Творца.
    Было бы мудрее, было бы благоразумнее создавать классификацию (если уж мы должны создавать классификации), опираясь на то, что человек делает обычно или изредка,— на то, что он всегда изредка делает,— а не на то, что, согласно нашему предвзятому мнению, ему назначил делать бог. Если мы не в состоянии постичь бога в его видимых творениях, то неужели же он постижим для нас в своих неисповедимых помыслах, которые воплощаются в этих творениях? Если мы не понимаем его в созданиях, имеющих внешнее бытие, то как же можем мы понять внутреннее движение его воли и фазы созидания?

{mospagebreak heading=Основные движущие силы человеческих поступков &title=Склонность к противоречию — движущая сила поступков}

    Индукция a posteriori [На основании опыта (лат.) — буквальный смысл — после опыта] вынудила бы френологию признать врожденным и первозданным принципом человеческих поступков то парадоксальное нечто, которое за неимением лучшего определения мы назовем «склонностью к противоречию». В том смысле, который я имею в виду, это — mobile без мотива, немотивированный мотив. Побуждаемые этой склонностью, мы действуем без какой-либо понятной цели; или же, если тут будет усмотрена логическая неувязка, можно несколько изменить формулу и сказать, что, побуждаемые этой склонностью, мы совершаем поступки именно потому, что не должны их совершать. В теории, казалось бы, нет побудительной причины более беспричинной, но на самом деле могущество ее невероятно. Определенные натуры при определенных обстоятельствах вообще неспособны ей противостоять. Сознание непозволительности или ошибочности какого-то поступка очень часто превращается в неодолимую силу, и она, одна она понуждает нас его совершить — в этом я убежден так же, как в том, что я дышу. И это всепобеждающее стремление поступать не так, как надо, только ради самого поступка, не поддается никакому анализу, никакому разложению на составные элементы. Это коренной, первозданный импульс — элементарный и первичный. Я знаю, можно возразить, что наше поведение, когда мы настаиваем на определенных действиях, хотя никак не должны их совершать, представляет собой лишь видоизменение обычных проявлений «воинственности», о которой говорят френологи. Но ошибочность этой идеи обнаруживается с первого взгляда. Суть френологической «воинственности» — это потребность в самозащите. Это наша оборона от всего, что может нанести нам ущерб. Ее принцип — забота о нашем благополучии, и потому развитие этого свойства совпадает с возникновением стремления к благополучию. Отсюда следует, что желание пребывать в благополучии должно возникать одновременно с любым принципом, который представляет собой лишь видоизменение воинственности, однако склонность к противоречию, как я ее называю, не только не сопровождается желанием пребывать в благополучии, но и связана с прямо противоположным чувством.

{mospagebreak heading=Основные движущие силы человеческих поступков&title=Прислушайся к внутреннему голосу и к собственному сердцу}

    Обращение к собственному сердцу — вот в конце концов наилучший ответ на вышеуказанный софизм. Тот, кто доверчиво советуется с собственной душой и подробно и придирчиво ее изучает, вряд ли будет склонен отрицать глубокую врожденность указанной склонности. Ее непостижимость равна ее несомненности. На земле не найдется человека, который хотя бы раз в жизни не испытывал, например, мучительного желания подразнить собеседника излишней обстоятельностью. Говорящий понимает, что он раздражает собеседника, его же цель — быть приятным; обычно он излагает свои мысли кратко, точно и ясно; с его губ так и рвутся лаконичнейшие и выразительнейшие фразы, и он лишь с большим трудом удерживается от их произнесения. Он страшится и смущается гнева того, с кем беседует, и тут ему приходит в голову мысль, что гнев этот можно вызвать с помощью ненужных обиняков и отступлений. И этой мысли достаточно. Импульс переходит в соблазн, соблазн — в желание, желание — в жгучую потребность, после чего потребность эта (к глубокому сожалению и стыду говорящего и невзирая на все возможные последствия) незамедлительно удовлетворяется.
    Нам нужно как можно скорее выполнить какую-то работу. Мы знаем, что любая отсрочка окажется гибельной. Важнейший кризис нашей жизни, как боевая труба, призывает нас к немедленным действиям. Мы полны рвения, мы жаждем скорее приступить к выполнению задачи, предвкушая упоительные результаты, мысль о которых преисполняет нас восторгом. Это нужно, это необходимо сделать именно сегодня, и тем не менее мы откладываем все на завтра. А почему? Ответ один: из духа противоречия, хотя мы и не осведомлены о принципе, кроющемся за этим словом. Наступает новый день и приносит с собой еще более нетерпеливое желание поскорее выполнить возложенный на нас долг, но, усиливаясь, наше нетерпение приносит с собой, кроме того, что размышляю о своей полной безопасности и вполголоса повторяю слова: «Мне ничто не угрожает».

{mospagebreak heading=Основные движущие силы человеческих поступков &title=Крайняя форма следования духу противоречия}

    Однажды, прогуливаясь по городу, я смолк, заметив, что произношу эту привычную фразу вслух. В припадке раздражения я переиначил ее следующим образом: «Мне ничто не угрожает, мне ничто не угрожает… да, если я не буду так глуп, чтобы признаться самому!»
    Не успел я произнести эти слова, как в мое сердце проник леденящий холод. Я по опыту знал, что человек нередко поступает наперекор себе (о природе этого явления я уже сказал достаточно), и помнил, что мне еще ни разу не удалось успешно справиться с собой, когда мной овладевал дух противоречия. И вот теперь мое собственное случайное предположение, будто я могу оказаться настолько глуп, что добровольно признаюсь в совершенном мною убийстве, предстало передо мной, словно призрак того, кого я убил, и начало манить меня на путь, ведущий к смерти.
    Сначала я попытался рассеять кошмар, овладевший моей душой. Я пошел энергичной походкой, все быстрее, быстрее… и наконец побежал. Меня охватило безумное желание вопить во весь голос. Каждый новый приступ мыслей преисполнял меня новым ужасом, ибо, увы, я слишком, слишком хорошо понимал, что думать теперь означало погибнуть. Я еще ускорил свой бег. Я мчался как сумасшедший среди толп, заполнявших улицы. Наконец прохожие, заподозрив что-то неладное, бросились за мной в погоню. И тут я почувствовал, что моя судьба свершается. Если бы я мог вырвать свой язык, я сделал бы это… но в моих ушах зазвучал грубый голос, еще более грубая рука схватила меня за плечо. Я повернулся, я судорожно попытался вздохнуть. Несколько секунд я испытывал все муки удушья. Я ослеп, оглох, я лишался сознания, и тут какой-то невидимый дьявол, показалось мне, ударил меня широкой ладонью по спине. Долго хранимая в душе тайна вырвалась из плена.

    Рассказывают, что я говорил очень четко, но взволнованно и со страстной торопливостью, словно боялся, как бы меня не прервали прежде, чем я закончу краткие, но зловещие фразы, обрекавшие меня палачу и аду.

    Сообщив все, что было необходимо для вынесения смертного приговора, я упал в обморок.
    Но к чему продолжать? Сегодня я закован в эти цепи и нахожусь здесь. Завтра я буду свободен от оков — но где?

{mospagebreak heading=Основные движущие силы человеческих поступков &title=Комментарий}

    Эдгар ПО и его небольшой рассказ. Как всегда увлекательный, полный мистики и таинственности, но… также глубины и жизненности. Следуя требованиям жанра — имеет вполне тривиальную развязку, как бы объединяющую философско-психолого-психиатрические размышления начала рассказа с реальной жизнью, с ее бытовой стороной. Но, нуждался ли рассказ в этой увязке? Скорее нет, чем да. С другой стороны – это был бы уже не рассказ.
    Рассказ Эдгара По напоминает Достоевского и его "Преступление и наказание". Конечно, Достоевский более глубок в своих рассуждениях и психологический аккорд романа сильнее. Федор Михайлович не поясняет, не объясняет, не философствует и не теоретизирует. Роман начинается с бытовой сцены, и автор вводит читателя в саму гущу происходящего, не только требуя, но и лишая возможности отказаться от участия в переживаниях главного героя. Фактически, каждый читатель, писательским гением Достоевского вынужден заново пережить драму Раскольникова и найти собственное решение, выход из создавшего нравственного тупика.
    Писательский гений Эдгара По не настолько ярок, а его задачи не так глубоки как у Достоевского. Но, из рассказа Эдгара По мы выносим для себя идею того, что в каждом из нас есть некий божественный дар, который не нужно прятать и от которого не нужно отказываться. Этот дар не только неправомерно прятать, но и невозможно, так как рано или поздно он сам даст о себе знать, и, если это будет "позднее" его использование, то оно может произойти уже после свершения недолжному свершиться. Автор, с первых слов рассказа как бы призывает нас к тому, чтобы прислушаться к своему внутреннему голосу и не поддаваться "духу противоречия", или, говоря языком христианства "искушениям", а исполнять то, к чему призывают нас наши дарования.

{Mosmodule module=Begun}

 


Смотреть ещё:

Добавить комментарий

Your email address will not be published.